Хоррор без единого выстрела
За высоким забором семья коменданта Освенцима живёт размеренной жизнью: ухоженный сад, бассейн, дети, накрытый стол. Над тем же забором поднимается дым из печей, доносятся гул и крики, но в доме их будто не слышат. На этом контрасте и держится «Зона интересов» Джонатана Глейзера.
Действие разворачивается во время Второй мировой войны в Польше и рассказывает о немецком офицере, его жене и пяти детях. Офицер является комендантом Освенцима, и у них огромный дом, отделённый от концентрационного лагеря забором. Члены семьи предельно сфокусированы на решении бытовых проблем.
Хоррор, в котором нет ни единого трупа и ни единого выстрела.
Хотя формально «Зона интересов» — драма времён Второй мировой войны, по сути, это хоррор-притча о банальности и повседневности зла. Хоррор, в котором нет ни единого трупа и ни единого выстрела. В котором никто не кричит и не задыхается от страха, а просто живёт свою жизнь день ото дня. Живёт и творит зло, напрямую или через спираль молчания. Пусть и ненамеренно, Глейзер даёт свой ответ Спилбергу, Бениньи и Полански о том, каким должен быть фильм об ужасах концентрационного лагеря: оказывается, шокировать зрителя можно, показывая простую жизнь самой обычной семьи немецкого офицера.
Зло достигает апофеоза именно в мелочах. То, с какой лёгкостью прах из печей Освенцима используется в качестве удобрения для сада. Или во фразах вроде той, которую рутинно бросает хозяйка усадьбы в адрес своей польской домработницы: «мой муж сожжёт тебя дотла». Зло в «Зоне интересов» не кричит. Так же оно не действует через физиологию или шоковую терапию. Оно трудолюбиво работает и делает своё дело так же буднично, как домохозяйка обустраивает загородный дом мечты.
Сила «Зоны интересов» не в рефлексии об общем прошлом, а в болезненной отсылке к настоящему.
Но Глейзер выходит за пределы конкретного времени и контекста. Сила «Зоны интересов» не в рефлексии об общем прошлом, а в болезненной отсылке к настоящему. Фильм мог бы остаться просто историческим комментарием, но финальная вставка превращает его в философское высказывание о природе зла и его пугающей преемственности.
На постамент.