«Долина улыбок»

По пятницам в Ремисе, отрезанной от мира деревушке в итальянских Альпах, выстраивается очередь. Жители горной деревни один за другим подходят к пятнадцатилетнему мальчику и обнимают его: десять секунд на человека, следующий. Разомкнув руки, люди распрямляются и сияют. Матео рождён с даром забирать чужую боль; община давно превратила его способность в повинность. «Долина улыбок» Паоло Стрипполи выясняет, чего стоит такое избавление и кто в конце концов оплачивает счёт.

Серджо Россетти (Микеле Риондино), бывший чемпион по дзюдо, приезжает в Ремис учителем физкультуры. Он пьёт и ни с кем не сближается: его сын покончил с собой, и это горе Серджо возит за собой из города в город. Деревня встречает чужака навязчивым радушием. В 2009-м здесь сошёл с рельсов поезд, погибли сорок шесть человек, но следов траура нигде нет. Вскоре новичку показывают местное таинство и его источник: школьника Матео (Джулио Фельтри), которого отец (Паоло Пьеробон) держит при себе как живую реликвию. Учитель привязывается к мальчику и задумывает вырвать его из ритуала.

Лучшее в фильме то, как снята сама безмятежность. Оператор Кристиано Ди Никола выстраивает Ремис открыточно: чистый альпийский свет (снимали в Саппаде), аккуратные фасады, ровные улыбки прохожих. Жуть не вносится извне, она проступает из переизбытка благополучия: приветливость без пауз, гримаса радости, которая держится на лице секундой дольше положенного. Стрипполи работает на низком напряжении, без скримеров; страшное здесь звучит фоном, как гул за стеной. Массовка отыгрывает счастье с той механической точностью, от которой и рождается озноб.

Объятие как жанровый аттракцион — главная находка Стрипполи. Сеансы исцеления сняты почти физиологично: чужие руки, чужое дыхание, крупный план детского лица через плечо очередного страждущего, где на миг проступает впитанная мука. Фильм воплощает образ святого на износе: вежливость, усталость, отсутствие. К финалу этот аттракцион выходит на пик, пересказывать который нечестно. Достаточно сказать, что у объятия обнаруживается вторая природа — захват, и дзюдоистское прошлое героя отзывается неожиданно буквально. Это сильнейшие минуты картины, честно оплаченные всем предыдущим действием.

Матео при этом не зло и не монстр из жанрового каталога: он в самом деле помогает людям, без обмана и подвоха. Страшное вырастает вокруг, из готовности взрослых переложить собственное горе на ребёнка и назвать это благодатью. Мысль Стрипполи проста и жестока: боль не отход, который выносят за порог. Вместе с отданной болью вся деревня сдала на хранение и память о погибших, и совесть. Серджо, глушащий утрату спиртным, отличается от местных разве что дозировкой; вопрос, на который ему предстоит отвечать, старше любого жанра: имеет ли человек право на счастье под наркозом. Финальная сцена доводит этот спор до точки и разворачивает его: остаётся ли за человеком право на собственную муку. Ответ общины звучит страшнее любого скримера: утешение, о котором не просили, есть насилие в последней инстанции, счастье по принуждению. Для Серджо горе — последняя связь с сыном, и избавление от него означает вторую потерю.

Деревня при этом не умеет ни карать, ни прощать: и то и другое оставило бы человеку хотя бы авторство содеянного. Здесь сопротивление просто переваривают: мятеж идёт в топливо обряда, у бунтаря вместе с болью изымают вину, а заодно и сам поступок — на этом механизме держится развязка. Второй тупик носит имя Матео: мальчик, сквозь которого годами пропускали чужую муку, иных форм близости не видел и отвечает миру единственным жестом, которому его выучили. Злого умысла тут нет и не нужно: у взрослых, которые им пользовались, он перенял саму структуру действия, и под конец в фильме не остаётся эмпатии, которую можно было бы отклонить.

Между завязкой и финалом картина ощутимо провисает. Два часа для этой истории много: середина топчется на месте, повторяя уже сыгранное. Стрипполи колеблется между драмой о невыплаканном горе и жанровым кино и в этом колебании теряет темп обоих. Метафору анестезии персонажи к тому же проговаривают вслух, хотя изображение давно всё сказало.

Фолк-хоррор о закрытой общине приучил зрителя ждать расправы над чужаком: «Плетёный человек» и «Солнцестояние» стоят за спиной каждой улыбчивой деревни. Стрипполи охотно играет этим ожиданием. Ремис устроен по всем правилам секты: еженедельный обряд, отец мальчика в роли жреца и импресарио разом, круговая порука благодарности и счастье, обязательное к исполнению. Только вектор развёрнут внутрь: деревня никого не сжигает и не закалывает, она использует собственного ребёнка ради общего спокойствия. Жестокость приняла форму заботы, и в этом смещении фильм современнее своих образцов. От итальянской традиции ужаса осталось немногое: вместо барочной крови джалло — санаторная чистота Альп.

Для Стрипполи это третий подход к одной теме. В «Классической истории ужасов», снятой вместе с Роберто Де Фео, фольклорный кошмар оборачивался индустрией; в «Piove» испарения римской канализации кормились злобой осиротевшей семьи. Теперь субстанция сменила знак: вместо ярости из-под земли — благодать из детского тела, но источник тот же: непрожитая утрата. Виден режиссёр с ясной темой и крепнущей рукой, которому пока не хватает жёсткости в монтажной: каждый его замысел лучше его хронометража.

Вердикт при этом выносится легко: это глубокое кино о боли и о попытке от неё уйти, сделанное крепко и по-взрослому, без единого дежурного испуга. Разве что дыхание у него длинновато. Зато пятничная очередь догоняет уже после титров, стоит лишь спросить себя, встал бы ты в неё сам. Честного ответа хватает, чтобы фильм не отпускал ещё долго.