«Стычка в ночи»

За окнами консервного цеха ещё кричат чайки, а в кадр уже входит женщина с чемоданом и лицом человека, которому про этот город всё известно заранее. Фриц Ланг открывает «Стычку в ночи» морем и трудом: рыбацкие сейнеры, сети, грохот разделочных столов калифорнийского Монтерея. Только потом появляется Мэй Дойл, вернувшаяся туда, откуда когда-то сбежала. Первое, что она роняет о доме, звучит приговором, и в этом приговоре умещается вся её биография.

Дом — это там, куда возвращаешься, когда больше некуда идти.

«Дом — это там, куда возвращаешься, когда больше некуда идти» (home is where you come when you run out of places), говорит Мэй голосом Барбары Стэнвик, и реплика задаёт угол зрения на всё последующее. Дом для неё — последнее пристанище, куда отступают от безысходности.

25 июня отреставрированную версию впервые показали на болонском Il Cinema Ritrovato. Представил её Вим Вендерс, признавшийся, что Ланга-режиссёра открыл для себя уже в Америке. Вендерс отдельно подчеркнул: эта картина стоит особняком и не похожа ни на немецкую экспрессионистскую классику постановщика, ни на его послевоенные американские нуары.

Фабула проста. Мэй выходит за Джерри, простодушного рыбака, который её боготворит и обещает покой. Рядом крутится его приятель Эрл, желчный киномеханик с несчастливым браком за спиной, и к нему героиню тянет против собственной воли. Рождается дочь, затем вспыхивает роман, и женщина оказывается зажата между мужем, ребёнком и любовником.

Любовный треугольник стар как сама мелодрама. Опорой фильму служит другое: то, как Ланг показывает несвободу своей героини. Послевоенный мир предлагает ей ровно три роли: жены, матери, любовницы. Каждая оборачивается тесной комнатой. Режиссёр запирает Мэй в дверных проёмах, за рыбацкими сетями, в полумраке цеха; камера то и дело ставит между нею и зрителем решётку из вертикалей. Свобода, за которой она когда-то уезжала, сменилась измотанностью, и эта усталость пригнала её обратно к забору родного города.

Стэнвик говорит мало, но усталой иронией сообщает больше любого монолога.

Снимал картину Николас Мусурака, оператор «Из прошлого» и «Людей-кошек», и его камера ловит двойной ритм приморского городка: трудовые дни у воды и праздные, беспокойные ночи. На этом фоне и держится сама Стэнвик: её Мэй говорит мало, но усталой иронией и тяжёлым взглядом сообщает больше любого монолога. Роберт Райан в роли Эрла отвечает ей затаённой злобой, и столкновения этих двоих составляют подлинный нерв картины.

Рядом со Стэнвик режиссёр ставит юную Пегги, одну из первых заметных ролей Мэрилин Монро. Пегги работает на консервном заводе, встречается с братом Мэй и пока ещё верит, что замужество можно прожить на своих условиях. Её жених ревнив и скор на руку, а сама она следит за историей старшей подруги как за предупреждением. Контраст двух героинь держит второй план: опытная Мэй, которой больше некуда идти, и молодая Пегги на пороге того же тупика. Монро играет ещё не растраченную надежду, и оттого её будущее тревожит сильнее любого приговора.

Именно героини — главная ценность этой картины пятидесятых. Голливуд тех лет редко доверял женщине внутреннюю жизнь такой полноты: желание, сомнение, усталость от навязанных ролей, двойственное чувство к материнству. Вендерс на показе провёл линию к тому, что в те же годы делали в Европе Феллини и Бергман, у которых женская субъектность впервые выходила в центр кадра. Тогда родство было неочевидно, сегодня оно бесспорно.

«Стычка в ночи» оказалась среди фильмов, впервые выведших на экран женскую агентность.

«Стычка в ночи» оказалась среди фильмов, впервые выведших на экран женскую агентность. Для американского жанрового кино это было редкостью: героиням обычно доставались трактовки, наглухо пригнанные к традиционным гендерным ролям, без права на собственную волю. Ланг даёт Мэй то, в чём студийная система отказывала почти всем её экранным современницам: противоречивую внутреннюю жизнь и выбор, который остаётся за ней.

В каноне самого режиссёра это далеко не вершина, и реставрация честна уже тем, что не выдаёт ленту за шедевр. Зато восстановленная копия позволяет взглянуть на неё заново, сквозь феминистскую оптику, и поздняя мелодрама читается как раннее высказывание о женском выборе. Куда героине податься, когда идти больше некуда, Ланг приберегает для финала, и сегодня тот звучит иначе, чем в 1952-м. В нём есть собственная воля женщины, а не только расчёты мужчин вокруг неё.