«Одиссея»

«Одиссея» Нолана расколола публику ещё до того, как её увидели: первый же утёкший кадр развёл зрителей на тех, для кого это событие десятилетия, и тех, для кого костюмированное недоразумение с американским выговором. И всё же, при всей спорности иных режиссёрских решений, Нолан снял большое кино.

С Ноланом у меня отношения непростые, и внутренний раскол по его поводу мне знаком не хуже, чем широкой общественности перед просмотром «Одиссеи». Его вершины для меня «Начало» и «Интерстеллар», две работы, где инженерная головоломка неожиданно оборачивалась разговором о любви, вине и утраченном времени. «Одиссея», пожалуй, встаёт третьей в этом коротком ряду.

У Нолана царь тянется к лотосу сам.

В этом плане спор о шлемах, акцентах и кастинге невольно заслоняет более важное — то, ради чего фильм затеян. У Гомера Одиссей не притрагивается к лотосу. Он оттаскивает разомлевших спутников от сладкого цветка, привязывает их под скамьями и уводит корабли от берега беспамятства. У Нолана царь тянется к лотосу сам. В этой перемене ролей спрятан весь замысел: его герой выбрал забвение добровольно и до последнего сопротивляется тому единственному, что ему уготовано судьбой: дороге домой.

Фабула знакома со школьной скамьи. Мэтт Дэймон играет царя, который возвращается из-под Трои на Итаку, где ждут Пенелопа (Энн Хэтэуэй) и повзрослевший сын Телемах (Том Холланд). Полифем, сирены, Калипсо, весь каталог чудовищ на месте. Необычен способ рассказа: события плывут не по порядку, потому что герой перебирает их из глубины лотосового дурмана, приходя в себя от сладкого яда и заново проживая то, что предпочёл бы стереть из памяти.

Плёнка у Нолана начинает вести себя как просыпающийся мозг.

Именно здесь Нолан наконец получает мифологическое оправдание своему любимому приёму с нелинейностью. Разорванная хронология, из-за которой одни зрители обожают его, а другие тихо стонут, работала и в «Помни», и в «Дюнкерке», но всегда как холодная конструкция. В «Одиссее» она впервые совпадает с материалом. Время складывается, потому что так складывается человеческая память: сон возвращает не связный сюжет, а осколки, вспышку лица, обрывок крика, и монтаж послушно воспроизводит эту логику сновидения. Плёнка у Нолана начинает вести себя как просыпающийся мозг, который выныривает из дурмана и наугад выхватывает фрагменты, не заботясь об их порядке.

Снято это с размахом, от которого захватывает дух. Камеры IMAX, настоящая 70-миллиметровая лента, пролог с троянским конём, где деревянная громада выплывает из рассветного тумана во весь гигантский кадр. Большой голливудский стиль звенит в каждом плане. И здесь же кроется главный парадокс картины: колоссальная машина потрачена на историю предельно тихую и частную, на стыд одного немолодого мужчины, посмевшего преступить закон Зевса.

Там, где ждёшь героики и мраморного пафоса, экран неожиданно подсовывает хоррор.

Ещё удивительнее то, что Нолан делает с бестиарием греческих чудовищ, раздвигая границы жанра. Полифем на экране мало похож на мускулистого дикаря с античных ваз. Ближе всего он к «Циклопу» Одилона Редона, чьи работы предвосхищают сюрреализм: одноглазая махина выступает из мглы наваждением, дурным сном. Там, где ждёшь героики и мраморного пафоса, экран неожиданно подсовывает хоррор. На великане жуть не заканчивается: от монструозного кино картина сползает к телесному ужасу, и эпизоды с чародейкой Цирцеей в исполнении Саманты Мортон сняты так, что продирает мороз. Плоть у Нолана ведёт себя не по-людски, и камера следит за её метаморфозами с почти медицинским хладнокровием, как за искажёнными телами в фигуративном экспрессионизме художника Фрэнсиса Бэкона. Так «Одиссея» оборачивается антипеплумом: вместо блокбастера в духе «Трои», с батальным размахом и глянцевой доблестью, зрителю достаётся камерная история о человеке, который силится забыть дорогу домой.

Самое сильное авторское решение спрятано в фигуре Афины. В греческой мифологии это богиня мудрости; у Нолана она превращается в олицетворение вины. Зендея наделяет её чертами призрака Троянской войны, который тенью ходит за героем, всегда чуть на периферии кадра, в холодном свете, которого нет у остальных сцен. Ни благосклонности, ни покровительства, только живой укор. Величайшая хитрость воина, деревянный конь, оборачивается его тягчайшим грехом: дар, что должен был знаменовать мир, обёрнут в орудие обмана, и этим Одиссей попирает закон Зевса о гостеприимстве. Не тщеславие держит этого Одиссея вдали от Итаки, а боль возвращения туда, где прежним собой уже не станешь.

Гомеровский скиталец рвётся под родную крышу. Ноланский от неё прячется.

Кто-то возразит, что режиссёр не понял Гомера. У поэта домой не пускает честолюбие, жажда славы и странствий, а вовсе не посттравматическая вина, которой в архаическом эпосе просто нет. Упрёк справедливый и бьёт мимо цели одновременно. Нолан снял не экранизацию, а комментарий к ней: кино о человеке в добровольном изгнании, который боится Итаки, потому что дом хранит того, кем он был до войны и до всего, что война с ним сделала. Гомеровский скиталец рвётся под родную крышу. Ноланский от неё прячется, и лотос ему нужен затем, чтобы забыть саму дорогу назад.

Отдельного разговора требует ансамбль, вокруг которого ещё до премьеры сломали столько копий. Самое невероятное перевоплощение у Роберта Паттинсона: его наглый жених Антиной держит экран с почти демонической лёгкостью. Дэймон не уступает и скупо, точно ведёт своего царя через опустошение и память. Том Холланд на этом фоне заметно теряется, его Телемах выходит бледнее замысла. Энн Хэтэуэй в образе супруги Пенелопы и Шарлиз Терон, воплотившая любовницу Одиссея, нимфу Калипсо, отрабатывают достойно, без фальши. А Саманта Мортон в крохотной роли Цирцеи попросту ужасает, выдавая несколько минут, от которых стынет кровь. Сложнее с двумя решениями, которые, с одной стороны, нарушают аутентичность мифа, а с другой, не несут собственного авторского посыла. Елену и Клитемнестру, в мифе сестёр, здесь сделали близнецами и отдали Лупите Нионго. Приём мог бы работать как мотив двойничества, где одна женская судьба после Трои отзывается в другой, а Елена оказывается зеркалом Клитемнестры; но эта рифма почти не звучит, и слияние остаётся способом дать актрисе больше экрана, и только. С Афиной та же беда на другом уровне. Замысел за её образом силён, а исполнение до него не дотягивает: Зендее не хватает ни пластики, ни голоса, ни той дистанции, из которой рождается сверхчеловеческое присутствие, и символическая функция, в которой богиня мудрости становится воплощением индивидуальной вины, повисает, не найдя требуемой нюансировки.

В целом, фильм не всегда выдерживает собственный замысел. Огрехи, над которыми потешались до премьеры, никуда не делись: античные цари с калифорнийской дикцией и приглушённая, будто выцветшая палитра многих сцен спорят с обещанием эпоса. Претензии историков к бутафории тоже небеспочвенны. Да и жанровая рокировка удаётся не везде: там, где аттракцион уступает место исповеди, стык порой заметен невооружённым глазом. У большинства этих промахов общий корень — машина большого голливудского производства, которая считает кассу и звёздность прилежнее, чем сверяется с Гомером. На неё логично списать и часть кастинга, и огрехи против исторической аутентичности. Именно поэтому фильм не оборачивается безоговорочным триумфом: слишком часто грандиозная форма и тихая внутренняя тема тянут в разные стороны.

Лотос обещал забвение, но принятое прошлое уже не гонится следом.

И всё же признавать эти изъяны важно ровно настолько, насколько важно признавать другое: Нолан снял один из самых значительных фильмов своей карьеры, равно сильный и по мысли, и по форме. Особенно запоминается финал, ради которого прощаешь многое; о нём скажу лишь, что он другой. Нолан отнимает у возвращения то утешение, которым Гомер вознаграждает своего скитальца: как обмануть богов и всё-таки достичь Итаки? Единственный ответ в том, чтобы перестать от них прятаться и принять уготованное наказание. Последняя сцена провожает на покой сам миф, отпуская древний сюжет, как расстаются с застарелой болью. Лотос обещал забвение, но принятое прошлое уже не гонится следом: бежать от него больше незачем, его можно просто отпустить.