Как троянский конь потопил бронзовый век
У троянского коня в «Одиссее» Кристофера Нолана двойное дно: хитрость, выигравшая войну, оказывается преступлением против закона Зевса, а расплата — гибелью целого мира. Катастрофа не выдумана: около 1200 года до н.э. державы Средиземноморья рухнули разом, и главными обвиняемыми древние источники называют «народы моря» с подозрительно гомеровскими именами. Десять заметок о том, где в фильме археология, где литературные версии — от Гомера до Данте — и где допущения режиссёра.
рассказывает Карен Аванесян
Дар, который нельзя не принять
Пролог «Одиссеи» Нолан снимает как явление природы: деревянная громада выплывает из рассветного тумана во весь IMAX-кадр. Подношение богам, внутри которого спрятана засада; троянцы сами втащат в город свою гибель.
Для фильма это не просто знаменитая хитрость. Конь здесь — преступление против закона Зевса, и расплата будет несоразмерно огромной. Какой закон нарушен и что рухнуло следом — об этом вся история.
Закон Зевса, на котором стоял мир
Речь о ксении (ξενία) — священном гостеприимстве. Ксений, «Гостеприимец», — эпитет самого Зевса: верховный бог лично отвечает за каждого путника у чужого порога. У Гомера этот закон — несущая конструкция обеих поэм: циклоп Полифем страшен прежде всего тем, что пожирает гостей, а женихи Пенелопы, годами проедающие чужой дом, заплатят за это жизнью.
Работал закон просто: любой оборванец мог оказаться богом — женихов в «Одиссее» прямо предупреждают об этом. Причина строгости земная: в мире без государств и посольств обмен кровом и дарами плёл единственную сеть доверия. В «Илиаде» двое воинов, грек Диомед и союзник Трои Главк, узнают посреди боя о гостевой дружбе своих дедов, отказываются сражаться и меняются доспехами. Дружба домов сильнее войны; порвать ксению значило порвать ткань, скреплявшую мир.
Война открылась тем же преступлением
Парис, сын троянского царя Приама, гостил в Спарте у Менелая — и увёз из его дома жену и сокровища. Для грека это не любовная драма, а святотатство; «Илиада» ровно так объясняет обречённость Трои. Ахейцы — собирательное гомеровское имя греков — закрыли войну тем же способом: под видом дара богам в город въехала засада.
Нолан при этом красиво заземляет миф: в фильме войной движут амбиции Агамемнона, Елена остаётся поводом. Историческая наука рассуждает похоже: Троя держала подступы к проливам, и хеттские архивы поминают конфликты вокруг Вилусы — так хетты называли город — с греческой державой Аххиява. Спор шёл о торговых путях; прекраснейшая из женщин ни при чём.
Эпоха действительно закончилась
В финале фильм проговаривает это прямо: время героев подходит к концу. Археология подтверждает буквально: около 1200 года до н.э. разом рушатся микенские дворцы, Хеттская держава и города Леванта, народы приходят в движение, замолкает линейное письмо Б — слоговая запись греческого языка, которой писцы вели учёт зерна, скота и податей. Грамота уходит из Греции на четыре столетия; Эрик Клайн так и назвал книгу — «1177 год до н.э.: год, когда рухнула цивилизация».
Фильм и здесь точен: Одиссей у Нолана говорит, что его историю не запишут — её будут петь. Так и случилось: все тёмные века поэмы жили в голосах певцов, пока греки не переняли у финикийцев алфавит. На табличке — последние записи Пилоса: «дозорные стерегут побережье». Дворец ждал беды с моря, а пожар, который его убил, обжёг глину и сохранил слова.
Народы моря: страх, звучащий весь фильм
У Нолана о них говорят постоянно: варварские племена, приходящие с моря, чужие всякому закону — Зевсову и любому другому. Ни порога, ни очага; к их берегу не постучишься гостем. Страх не выдуман: египетские хроники дважды, с разницей в тридцать лет, фиксируют нашествия и перечисляют пришельцев поимённо.
Рельефы Рамсеса III в Мединет-Абу показывают не пиратский рейд, а исход: люди плывут с семьями, скарбом, повозками на волах — целые народы бросили свои земли и ищут новые. Кем они были, спорят полтора века. Бесспорно одно: старый порядок договоров и царских даров для них больше не существовал.
Допущение фильма: конь рождает народы моря
Здесь проходит граница между фактом и режиссёрской гипотезой. Факт: традиционная дата падения Трои, 1184 год до н.э. — её высчитал Эратосфен, глава Александрийской библиотеки, — ложится в самую гущу катастрофы, а имена из египетских списков звучат знакомо. «Экуэш» — почти «ахейцы»; «дануна» — данайцы из крылатого «бойтесь данайцев, дары приносящих», сказанного как раз о коне; народ пелесет осел в Ханаане, и его имя до сих пор слышно в слове «Палестина».
Гипотеза — причинная связь. Фильм достраивает её так: победа, добытая осквернением закона, срывает ахейцев с якоря, и вчерашние герои сами становятся скитальцами без принципов. У Гомера есть зацепка: первым делом после Трои Одиссей грабит город киконов Исмар — у Нолана налёт мелькает в лотосовых воспоминаниях. Путь домой начинается с образцового набега «человека моря».
Хэппи-энд Гомера устроен богами вручную
Поэма не заканчивается избиением женихов: у убитых остаётся родня, и она берётся за оружие. Кровную месть обрывает Афина по воле Зевса, причём способом радикальным: родне стирают память о гибели сыновей и братьев, чтобы на Итаке снова царили мир и достаток. Счастливая развязка не вырастает из событий — её опускают на сцену, как бога на театральной машине.
Нолану такой выход закрыт: там, где боги не вмешиваются в людские дела напрямую, некому ни остановить месть, ни стереть память. Финал приходится строить заново — каким он вышел, расскажет последняя заметка.
Эней, или одиссея побеждённых
Из горящей Трои уходит Эней, вынося на плечах старика-отца и ведя за руку сына. Вергилий в «Энеиде» отправляет его на запад зеркальным маршрутом Одиссея — бури, Дидона, сошествие к мёртвым, — только плывёт герой не к старому дому, а к ещё не построенному: от этого рода Рим выведет Ромула и Юлиев и назовёт себя наследником Трои.
Победителям досталось не лучше: Агамемнона зарезали дома жена с любовником, Менелая годами носило по Египту, Диомед и Идоменей умерли изгнанниками в Италии. Не вернулся, по сути, никто — уцелевшие с обеих сторон разбрелись по Средиземноморью, и легенды будто помнят настоящие переселения конца бронзового века. Одиссей Нолана, уплывающий в финале на закат, повторяет жест Энея: война сделала беженцами всех.
Античность дописала возвращение без счастья
Продолжения «Одиссеи» одно мрачнее другого. Утраченная «Телегония» выводит Телегона, сына Одиссея от волшебницы Кирки, она же Цирцея: юноша ищет отца, не узнаёт и смертельно ранит копьём с шипом морского ската — сбывается пророчество Тиресия о гибели «от моря». Герою и здесь не сидится: до роковой встречи поэма успевает увести его с Итаки, в царство феспротов, к новой жене.
Пенелопе традиция отплатила жёстче. Павсанию показывали её могилу: уличена мужем в неверности и изгнана. Геродот зовёт её матерью бога Пана от Гермеса; Дурис Самосский ехиднее — «от всех женихов разом», на что намекает само имя: πᾶν, «всё». У Аполлодора соблазнитель — Антиной, тот самый, которого у Нолана играет Роберт Паттинсон. Дом, к которому герой плыл двадцать лет, исчезает.
Два запада: кара у Данте, искупление у Нолана
Данте Гомера не читал: греческого он не знал, «Одиссея» дойдёт до латинского Запада поколением позже. Финал он сочинил сам — глазами наследников Энея, не простивших коня: восьмой круг ада, огонь лукавых советчиков, и никакого возвращения. От острова Цирцеи Улисс поворачивает не к дому: «безумный полёт» за Геркулесовы столпы — нынешний Гибралтар, — пять месяцев океана, гора Чистилища на горизонте и вихрь: «и море, хлынув, поглотило нас». Привычная версия, где герой сперва вернулся и заскучал, родится лишь в XIX веке, в «Улиссе» Альфреда Теннисона.
Финал Нолана из этой линии не выводится: фильм стоит на Гомере, и уход за горизонт означает другое. Отдав трон Телемаху, герой платит по счёту за нарушенный закон Зевса, и изгнание становится шансом искупить вину; рядом Пенелопа — единственное, чего не оставила Одиссею ни одна версия за три тысячи лет. Гомер дал ему трон, античность отняла дом, Данте отнял жизнь. Нолан оставил свободу: возможно, самая милосердная развязка из всех, какие знала эта история.